На изложинах росистых, На поверхности озер, Вдоль ручьев и речек чистых И куда ни кинешь взор, Всюду звонкая тревога, Всюду, в зеле..
Крылову, мне уже казалось, что я скорее был бы готов на ответ, нежели наш Лафонтен, которого первый вопрос государыни нашел погруженным в безмолвные занятия священной трапезы ..
Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, ..
-
"Понимаешь, - замялся я, - так уж и за брошенных... " - "Ну хорошо, -
говорит, - за покинутых. За вытесненных, высаженных с судна на берег, за
тех, от которых отреклись", - гнет свое она. "Мы, - возражаю,
- вроде как вместе решали, что лучше разъехаться". - "А когда приходили
гости, - говорит она, - ты меня вечно заставлял торчать на кухне". Я в
ответ: "Думал, тебе на кухне нравится. Ты же меня всегда с кухни этой
чертовой прочь гнала". - "А еще ты не захотел за пластинку платить, когда
выяснилось, что мне надо исправлять прикус". - "А ты о чем думала? Семь лет
просидела у окна палец в рот, а теперь пожалуйста - прикус". - "И карточку
от меня спрятал, когда мне понадобилось купить новое платье". - "Ты и в
старом была хороша, - отвечаю, - тем более если пару заплаток с умом
поставить". - "Помнишь, - говорит, - нас с тобой в аргентинское посольство
пригласили, так ты меня заставил надеть шоферскую кепку, припарковаться и с
водилами битый час на улице проторчать, пока ты там беседовал с
посланником". - "Ты же по-испански ни бум-бум", - объясняю я. "Да, -
вздыхает, - не самый удачный у нас вышел брак, совсем не самый удачный". -
"Знаешь, - сообщаю я ей, - по данным переписи населения, число одиноких за
последние десять лет выросло на шестьдесят процентов. Может, мы с тобой
просто попали в струю". Но ее это как-то не очень утешило. "За ребенка", -
поднял я стаканчик, а она: "Уже пили". - "Ну тогда за мать ребенка", и тут
она откликнулась - вот за это давай. По правде сказать, к этой минуте мы уже
малость набрались. "Слушай-ка, - говорю я, - может, каждый раз вставать
необязательно? " - "Слава богу! " - и тут же на стул плюхнулась. А я
разглядываю ее и все хочу понять, остались хоть следы какие-нибудь того,
что я в ней поначалу находил. Следы остались, но одни следы, ничего больше.
Реликты. Намеки какие-то на тайну, прежде неприкосновенную, только теперь
уж тайну эту ни за что не восстановить. "Думаешь, я не догадываюсь, чем ты
занят? - спрашивает. - Догадалась. У тебя тур по развалинам". - "Перестань,
- отвечаю я. - Ты еще ничего, в общем и целом". - "Ах в общем и целом! - и
раз из-за пазухи здоровенный пистолет, такими только лошадей пристреливать.
- Давай за мертвых", - предложила, а пистолетом так и вертит в воздухе, так
и вертит, все не может успокоиться. Ну выпил я, только со сложным чувством
- кого это она имеет в виду? "За священных мертвецов! - уточняет, и видно,
как она сама себе нравится. - За всеми любимых, всеми ценимых, всеми
вспоминаемых, всеми навещаемых, чтобы из гробов не выпрыгнули". И опять
- раз за пистолет, это чтобы я при случае тоже не выпрыгнул, что ли?
Ствол так и ходит, то в правый висок нацеливается, то в левый, и хоть
наводка там, помнится, была примитивная, зато калибр - крупнее не
требуется. Грохнуло так, что оглохнуть можно, и пуля вдребезги разнесла
бутылку "Дж. энд Б. " на каминной полке. Она рыдает, квартира насквозь
провоняла виски. Я вызвал для нее такси.
Сейчас Ванде, мне кажется, намного лучше. Она в Нантере, штудирует
марксистскую социологию, учится у Лефебра (он автор книги "Critique de la
Vie Quotidienne", вот нахал). Ребенок наш в экспериментальном интернате для
детей, чьи родители студенты, там, насколько я понял, все делается
по-научному, как велел Пьяже. А у меня полный порядок насчет "Дж. энд Б. ".
Компания производит "Дж. энд Б. " ящик за ящиком, год за годом, и
непосредственной угрозы сокращения производства, мне говорили, нет.
