...
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара
1812, не был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие,
покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся
дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло
блестя, когда кто-нибудь шел по комнате; тяжелая, из цельного красного
дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально
стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными
решеточками, фарфоровые куклы рококо - все напоминало о другом веке, об иных
нравах.
В передней сидели седые лакеи, важно и тихо занимаясь разными мелкими
работами, а иногда читая вполслуха молитвенник или псалтырь, которого листы
были темнее переплета. У дверей стояли мальчики, но и они были скорее похожи
на старых карликов, нежели на детей, никогда не смеялись и не подымали
голоса.
Во внутренних комнатах царила мертвая тишина; только по временам
раздавался печальный крик какаду, несчастный опыт его, картавя, повторить
человеческое слово, костяной звук его клюва об жердочку, покрытую жестью, да
противное хныканье небольшой обезьяны, старой, осунувшейся, чахоточной,
жившей в зале на небольшом выступе изразцовой печи. Обезьяна эта, одетая
дебардером 2, в широких красных шароварах, сообщала всей комнате особый
запах, чрезвычайно неприятный. В другой зале висело множество фамильных
портретов всех величин, форм, времен, возрастов и костюмов. Портрету эти
имели для меня особый интерес именно по противоположности оригиналов с
изображениями. Молодой человек лет двадцати, в светло-зеленом шитом кафтане,
с пудреной головой, вежливо улыбавшийся с холста, - это был мой отец...
|
